24/5/2004 лев додин // время несется, как свинья елена горфункель фонтанка их разделяет, фонтанка их соединяет - большой драматический, театр товстоногова, и малый драматический, театр додина. Иннокентий смоктуновский, сыгравший князя мышкина в самом знаменитом товстоноговском спектакле, назвал льва додина, с которым встретился в работе во мхате, великим режиссером, гордостью русской сцены, истинным гением. Город бедный - ваши прогулки по фонтанке - это ритуал? - я стараюсь его соблюдать, потому что после репетиций трудно переключиться на другое: в голове - некоторая ошалелость. И потом очень люблю наше место на фонтанке, перспективу на мостики: в любую погоду - под дождем, снегом - всегда красиво. У меня было несколько счастливых месяцев, когда я в бдт репетировал "кроткую" достоевского с олегом ивановичем борисовым, наташей акимовой, олей волковой и каждый день в сумерки шел этим путем. Было приятно еще и потому, что содержательно связывалось с тем, над чем мы работали. - Вы гуляли, проникаясь старым петербургом, эпохи достоевского. А современный петербург что навевает? - он такой же старый. Меня давно пронзило это чувство. Мы с танюшей (татьяна шестакова - актриса, жена додина - ред.) Жили на васильевском острове и как-то вышли на набережную за мостом лейтенанта шмидта, а напротив - другая набережная, где очень много красивых маленьких особняков и они все покосившиеся. Впечатление, что вот-вот все рассыплется в тлен, рухнет на дно реки, тем более что в реке - отражение, еще один город под водой. Ирреальность пейзажа совпадает с "умышленностью" петербурга. По этим местам мы ходили только в определенные моменты, потому что, с одной стороны, возникает необычайная печаль, а с другой - какая-то особая любовь к петербургу. Похожие чувства были у нас в венеции: мы никак не ожидали, что она такая старая и такая печальная. И хотя петербург гораздо моложе венеции, он навевает такие же настроения. Сейчас, конечно, в петербурге кое-что отремонтировали, но большинство зданий - как бы получше сказать? - не дряхлые, но много пережившие. Испытание деревней - вы горожанин с головы до ног? - ну да, хотя очень люблю деревню. Я собирался и должен был стать геологом - по наследству: и папа замечательный геолог, и старший брат... Уже учась в театральном институте, я летом ездил в геологические экспедиции. И они мне нравились. Правда, я плохо разбираюсь в природе, в отличие от жены: она знает, как называются деревья, какие птицы поют. Недавно говорит: "дождь идет". - "С чего ты взяла?" - "ворона крылья чистит - значит, дождь начался". Подошел к окну поближе - действительно, дождь начинается. - Ваши знаменитые спектакли - о деревне. А до того, как прочитали романы федора абрамова "братья и сестры" и "дом", до того, как со студентами поехали на север, в родные места писателя, у вас был опыт деревенской жизни? - впрямую нет, но с геологами мы выходили к поселкам в туве, в горном алтае, в шукшинских местах. Некоторое время постоянно ездил в псковскую область, в деревню усохи, что рядом с большим селом аллоль - потрясающее сочетание русского названия с европейским, гриновским, - почти ассоль. Там никого не было, кроме несчастных стариков. С ними интересно общаться. И вообще, неделя в одиночестве очень полезна - лучше соображается. Сейчас все труднее выбираться в глубинку - сказывается и возраст, и привычка к комфорту. - Метод постановки "братьев и сестер", когда вы с актерами жили среди персонажейё что-то дал для понимания крестьянской россии? - сама по себе идея путешествия была важнее, чем необходимость какого-то понимания. С тютовских времен у меня осталось романтическое отношение к компании, к тому, чтобы новое постигать вместе с молодыми. Солнцу и ветру брат - шекспироведы подсчитали, что больше всего в произведениях классика упоминается все, что связано с ремеслом кожевника, его отца. А ваша семейная профессия, геология как таковая, отразилась в вашем творчестве? - можно, конечно, что-то придумать эффектное. Сказать, что геологи ищут полезные ископаемые, а я в театре ищу истину. Или: они углубляются в землю, а я - в душу. Но это все фикция. Азарт, может быть, оттуда - профессия ведь очень азартная. В те годы, когда я был мальчишкой, с ней было связано много романтического. Это было одно из немногих дел, где человек сохранял чувство свободы. Помню по папе: он был прекрасным семьянином, добрым отцом, мужем, но проходило месяцев пять-шесть после экспедиции, и его начинало раскачивать желание вернуться в поле. Мы папе надоедали: ему требовались глотки свободы - и от этой тяги никуда не деться. Мы его обычно встречали на московском вокзале - в каком-то ватнике, небритый, на голове блин вместо шляпы... Шляпу ему покупали в каждую экспедицию, а он первым делом на нее садился, везде подкладывал под себя. С виду - бродяга и разбойник. У нас, у детей, он вызывал огромную гордость и зависть. От отца идет и азарт, и желание путешествовать по миру. Ведь на самом деле и актерская жизнь изначально бродячая. Сейчас актеры оседлы, труппы постоянны, в театре штатное расписание - во всяком случае, в таком театре прошла большая часть моей жизни. Но, по сути, по происхождению, театр - занятие бродячее: снимаешь костюм, скатываешь коврик и бредешь в другой город. В другую страну. На другой континент. Хорошо, конечно, при этом иметь дом, чтобы было куда возвращаться и откуда уезжать. Но чувство независимости значит в нашей жизни, как и в жизни геолога, очень многое. Ведь даже замыслы - это попытки вырваться из общих мыслей, из быта. Возвращение детства - ваша театральная жизнь началась очень рано, с театра юношеского творчества при дворце пионеров. А до него, в раннем детстве, что-то помнится или тют дал самые сильные сознательные впечатления? - нет, конечно. Детство - замечательная стихия жизни. Я родился в городе сталинске молотовского района. Одно время, когда развенчивали культ личности, мне нравилось писать в анкетах эти два названия. - Как оказались в сталинске? - папа несколько лет подряд работал в тех краях. Мама, замечательный детский врач, оставалась в ленинграде, она уже имела двоих детей. И вдруг в мае 1941 года заявила, что не хочет оставлять отца одного и поедет с ним. Раньше подобного никогда не было. Мама добилась своего, забрала детей, брата и сестру и поехала в сибирь. Через месяц-полтора началась война. Ее интуиция спасла семью, иначе она оказалась бы одна в блокадном ленинграде, как оказалась там моя тетя. Думаю, погибли бы и мама, и дети. Она вообще была удивительно интуитивным человеком. В разгар войны она зачала еще одного ребенка. Ей говорили: "ты что? с ума сошла? война!" она отвечала: "пусть на остаток жизни будет сын". В сорок пятом году она совершила с годовалым ребенком, то есть со мной, а также с братом и сестрой, огромное путешествие через всю сибирь - по рекам, через байкал, на плотах. Переживала какие-то крупные аварии и нас спасла. Я думаю где-то в подсознании этот ветер дул и кружил голову и мне. Стоит только зарядиться вспоминать - и детство возвращается. Помню родственников, которые приезжали к нам. Все всегда жили в одной комнате, спали на стульях, на столах, на полу - тогда же не было понятия гостиницы. Года в три-четыре я гостил у дяди в москве. К нему мы явились вчетвером - мама, сестра, мы с братом. А дядя жил в полутемном подвале. При всех минусах та жизнь была довольно радостной. Старшее поколение заряжено витальной силой, жизненной энергией. Всего добились сами. Папа в пятнадцать лет только стал учить русский язык, в двадцать шесть - защитил кандидатскую диссертацию, через несколько лет - докторскую. Маму, дочку служащего, долго не принимали в вуз, потому что была квота на детей служащих. Тем не менее, она каким-то чудом пробилась, сдав все экзамены на отлично. Дедушку со стороны папы не помню. Однажды спросил, кем был дедушка, и отец ответил, подумав: "мудрецом". Задним числом я понял, что он был чем-то вроде местечкового раввина: с ним советовались, спрашивали его мнение. Видимо, это и было источником его заработка. От детства - огромное количество впечатлений: большая сибирская деревня, ребята, с которыми мы и дружили, и ссорились. Научился кататься на свинье. Я к ней подкрадывался, вскакивал верхом, хватал за уши. И она неслась, как сумасшедшая, билась головой об загон, а я летел в сторону. Недавно мы с танюшей говорили о времени, и я сказал: "время несется, как свинья". Это справедливо во всех отношениях. Все жили довольно трудно. У нас - две комнаты в большой коммунальной квартире, где обитало человек пятьдесят, семей пятнадцать. Однажды федору александровичу (абрамову - е.Г.) Я целый вечер рассказывал про свою коммунальную квартиру. Он слушал-слушал: "ты смотри, и про город можно писать интересно". Память о той жизни до сих пор проявляется в каких-то спектаклях, уж не говоря про "московский хор". Там был такой сгусток страстей - любви, вражды, непонимания, мести. Мама была детским врачом, лечила всех детей в квартире. Дети прибегали к ней за защитой, потому что их били - одного пряжкой по голове, другого еще как-то. Часто я был дома один - все работали, учились. Сам готовил себе еду, очень любил жареные макароны с сахаром. При этом фантазировал, что не просто ем, а меня обслуживают, - свежие впечатления от "трех мушкетеров". Нам досталось много любви. Мама, сама обожавшая нас, однажды сказала папе: "ну, накажи его, хоть отшлепай". И он, поглаживая меня по заду, бормотал: "ну, кричи, кричи". Перед мамой он старался исполнить свой отцовский долг. - Что в "московском хоре" личного? - вся атмосфера. Мы с игорем (режиссером игорем коняевым - е.Г.) Сочиняли пространство под мои воспоминания о коммунальной квартире. Потом подробности убирали, и в то же время сам дух этого ужаса и человеческого этноса, энтузиазм, когда привозили брагу (первый раз я спьянился именно деревенской брагой), устраивали пиры на весь мир, а затем - драки, когда рубились топорами, или, наоборот, когда вместе отстаивали честь своей квартиры перед другими квартирами - своего рода сумасшедший дом, средоточие абсурда, ужаса, лирики - все это было наяву. Кстати, об этносе - кем вы себя чувствуете? я имею в виду национальность... - По духу, я из интернациональной семьи. Мама вступила в партию в эвакуации. Уже в пожилом возрасте у нее наступил буквально какой-то психоз неприятия реальности. В брежневские годы она пережила сильное душевное потрясение - выключала телевизор, рвала газеты. Ей казалось, что годы и силы потрачены зря. Потом все уравновесилось, улеглось. В семье пели советские и еврейские песни, при этом еврейского языка не знали и не говорили на нем. Родителям национальное как таковое было неинтересно. Правда, помню домашние разговоры, когда возникло дело врачей. Мама работала на скорой помощи, и вдруг стало опасно ездить на вызовы: врачей избивали. Маме повезло: с ней ничего не случилось. Еще студентом я спорил, что антисемитизма нет. А после института трудно было устроиться на работу. Однажды звонит мне федор александрович и говорит, что ругался с начальником в горкоме партии из-за того, что мне не дают работать: "я им сказал, что это потому, что вы - еврей". Спустя час снова звонок: "вы об этом не думайте. Я им позвонил и сказал, чтобы они забыли эти слова, а то еще хуже будет". Мы были до перестройки - когда началась перестройка, вы были уже известным режиссером. Как театр и вы лично связаны с той эпохой? - нельзя сказать, что перестройка сильно изменила то, чем мы занимались. Мы встречали перемены с радостью, но открытий не было. Ставили "дом", "братьев и сестер", когда еще никакого горбачева не было. Уже читали солженицына, гроссмана. Последний раз столкнулись с цензурой, когда выпускали спектакль-концерт "возвращенные страницы". Там впервые в советском союзе звучал кусок солженицынского текста. Я никого не приглашал принимать спектакль, мы напечатали программку, и вдруг пришли люди из цензуры и опечатали весь тираж. Позвонили и известили, что играть спектакль нельзя. "Хорошо, - говорю, - пришлите письменное распоряжение, чтобы я мог объяснить, почему нельзя и кто не разрешил". Около месяца шла тяжба, никто ничего не присылал. То есть запрещать хотелось, но уже никто не брал на себя ответственность. Тогда мы начали играть спектакль, и никто нам на хвост не садился. Вообще мы делали ряд вещей, никого не спрашивая. Так, выпустили "звезды на утреннем небе", а спроси - было бы много проблем. Мы первые привезли театр в западный берлин, хотя, когда спрашивали разрешение в министерстве, нам категорически запретили: получалось, что мы признаем западный берлин как часть фрг. Жизнь раскрепощалась. Но, думаю, самые мощные политические события на художественное дело не влияют, если это не конъюнктура. Перестройка не меняет человеческую природу, скорее, человеческая природа меняет перестройку. Пожалуй, мы больше были связаны с тем, что готовило перестройку. Как ни велик и ни замечателен горбачев, он сам является продуктом определенного воспитания. Хорошо, что читал книги - и легальные, и нелегальные. Ведь абрамовская трилогия была легальной, но если в нее вчитаться, то она крушила всю советскую систему. И не тенденциозно, а по самой человеческой сути... Спектакли "современника", любимова раскачивали утлый корабль. Мужеством обладали те, кто делал то, что считал нужным. Их часто упрекали - вот-де, компромиссничают. А люди на самом деле прорывались к правде. Я убежден (не знаю, поблагодарят за это интеллигенцию или еще больше возненавидят): интеллигенция свой долг выполнила сполна. Она начала то, что в конечном счете привело к историческим свершениям. Другое дело, что теперь ее призывают к ответу. Общество очень мало вырвалось из того состояния, в котором было до перестройки. "Все меняется" - это эйфория. Фактически мало что изменилось. Все же я не совсем прав: без перестройки нас бы, конечно, заткнули. С "братьями и сестрами" мы прошли всех начальников ленинграда. Нас передавали из рук в руки. Я прошел все ступеньки общения на разных уровнях и никогда не пил столько водки. За каждым показом следовала выпивка, дававшая возможность более фамильярного разговора. Мы сыграли премьеру "братьев и сестер" (кажется, в марте) и долго обсуждали, устраивать банкет или нет, потому что очень устали. Наконец, после банкета в пять утра начали растекаться по домам. Мы ехали с танюшей по васильевскому острову, а по городу вывешивали траурные флаги. Танюша сказала: "опять у них кто-то умер". Утром объявили о смерти черненко, председателем похоронной комиссии назначили горбачева. Так символично началась сценическая история "братьев и сестер". Или нас это сдвинуло, или мы их задвинули. Театр европы - малый драматический называют еще и театром европы. Похоже ли это на политическое объединение европейских стран? - союз европейских театров создан в начале 80-х. Инициатор - джорджо стрелер. Как человек послевоенного поколения он стремился к единству, к антифашистской солидарности. У стрелера, мощного человека и режиссера, был сильнейший общественный темперамент. Он был членом компартии, сенатором, депутатом европейского парламента. Энергия из него била ключом. На ассамблеях он говорил часов по восемь, а потом за пять минут мы принимали все решения. Если кому-то давали выступить, то возникал параллельный разговор, потому что стрелер продолжал свой монолог. Зато заседания были интересными. Стрелер ушел из пикколо, руководил одеоном и, сговорившись с тогдашним министром культуры франции, объединил вокруг одеона и себя несколько ведущих европейских театров: берлинский шаубюне, парижский одеон, берлинер ансамбль, английский национальный, пикколо де милано. Все затевалось во имя человеческого единства, защиты чести и достоинства театра. Мы в то время вели активную европейскую жизнь, и стрелер пригласил нас в свой союз. Мы были десятыми в списке. И хотя плохо понимали, что это такое, но было приятно. Каждый год проводятся фестивали. Каждый член союза организует его на своей территории. После смерти стрелера все стало разрастаться и, боюсь, снижаться по уровню. Сейчас в союзе двадцать с чем-то членов. Ориентируемся больше на политкорректность, чем на культурную значимость. Стрелером же был придуман статус театра европы, мы получили его незадолго до смерти джорджо. Ощущение миссии - в петербурге и в стране мдт - единственный реально существующий репертуарный театр. Почему? - с каждым днем это все более сложный вопрос. Не знаю, единственный ли мы театр, но знаю: надо делать то, что считаешь нужным. Действовать вопреки чему-то, получать другое качество энергии. Подлинный репертуарный театр, созданный станиславским и немировичем, в понимании хх века и художественного театра, - могучее открытие. Ньютоновское по масштабу. Работая в опере, я сталкивался с тем, что там этого открытия не знают. Все проще: есть одна роль - другая роль, один артист - другой артист, они не пересекаются. Подхожу к артисткам дуэта, а одна уходит. Она считает: то, что я говорю, к ней не имеет никакого отношения. Репетиция - личное дело каждой. В такой обстановке родить что-то целое фантастически трудно. Художественно развивать театр можно только через репертуарный театр. Сам по себе спектакль ничего не решает. В простом театре решаются элементарные технические задачи. А репертуарный театр - это еще и развитие личности, накапливание, обогащение. Когда мы играли "братьев и сестер", мы изменились сами. Нас изменяли достоевский, чехов. Насколько за таким театром будущее, сказать трудно. Бизнес, потогония жизни, условия работы все больше исключают возможность независимого и свободного труда. Спектакль превращается в продукт разового пользования. Репетируют, играют и выкидывают. Не происходит обогащения. Живой театр уничтожала советская система, теперь уничтожает коммерческая фабричная культура. Я помню, как георгий александрович товстоногов, апологет художественного театра, серьезно говорил о том, что театр должен стать доходным. Ни у кого не было опыта в вопросах доходов. Чтобы стать доходным, театр должен превратиться в шоу-бизнес. Там тоже бывают талантливые исключения. Но в целом шоу-бизнес никакого отношения к театру не имеет. На западе, кстати, хорошо понимают, что такое коммерческий театр и чем он отличается даже от плохого репертуарного. У них тоже не хватает денег на серьезный театр. Тем не менее, они никогда не будут сравнивать одно с другим. У нас вместе с общей сумятицей в умах все перепуталось. Коммерческие дела и попытки сделать что-то действительно серьезное обсуждают, как одно и то же. Сбиты все критерии. Нужны энтузиасты не только внутри театра, но и энтузиасты, которые поддерживают театр. Если бы не ряд московских миллионщиков (таких, как морозов), московский художественный театр рухнул бы моментально. Мало кто знает, что морозов несколько лет был директором театра - не потому только, что давал деньги, а потому еще, что умел их тратить. Немирович-данченко при всей своей славе делового человека деньгами распоряжался плохо. Морозов восстановил их коммерческое благополучие. Правда, ненадолго. Художественный театр стабильно оказывался невыгодным. С мхт появилась не новая школа, а ощущение некой миссии. Все лучшее в театре хх века создано благодаря миссионерской идее. Мейерхольд, брехт, брук, стрелер - все вышли из станиславского и немировича. Менялись слова, лексика, а суть оставалась в человеческой, художественной, социальной миссии искусства театра. Сегодня иногда мучает ощущение, что наступает засуха, служение заканчивается. Может быть, ххi век принесет новую великую идею или обновит старую. Пока же спасает только вера в старую. //Источник информации: дело //дата источника: 24.05.2004