"Я знал лишь, что мир - это море, а колыбель - корабль".

Все книги, о которых идет речь на этой полосе, представляют разные грани персидской словесности: это поэзия, история и лубочный роман. В судьбах авторов есть некоторое сходство, хотя эпохи, в которых они жили, отделены друг от друга веками.

Как и поэт фаррухи, малик шах-хусайн был, во-первых, выходцем из систана, во-вторых, современником другого знаменитого иранского властителя - шаха аббаса i (1571-1629), ставшего, как и покровитель фаррухи, наиболее выдающимся представителем своей династии, - династии сефевидов. Как и фаррухи, малик шах-хусайн также был вынужден покинуть систан и искать покровительства у шаха. Систан - историческая область восточного ирана и место происхождения многих мифов, легших в основу "шах-наме". "Литературный след" систана различим во всей персидской литературе, и даже в таких ее неканонических образцах, как "дараб-наме" абу тахера тарсуси.

Малик шах-хусайн систани. Хроника воскрешения царей. Пер. С перс., Предисл., Коммент. И указ. Л.П. Смирновой. - М.: Издательская фирма "восточная литература" ран, 2000, 607 с. Серия "памятники письменности востока. Сх".

Называя себя то "бедняком", то "страдальцем", то "странником, блуждающим по долине исканий", малик шах-хусайн подводит своей жизни следующий неутешительный итог: "беспокойная душа, частица моего нутра, гонит меня волной огорчений к берегам исписанных страниц. Это не изложение событий, а черновик "масибат-наме" ("повествования о пережитых страданиях"), потраченной напрасно жизни. Я скорблю о каждом из рожденных на божий свет и несправедливо погибшем. Аллах преславный, что это за возмездие? годы моей жизни подошли к пятидесяти. За это время я не проявил себя в делах веры, не покрыл румянцем лицо очевидца мира румянами лицемерия, что в обычае женщин, причесывающих и наряжающих невест". Эти слова принадлежат не неудачнику, а личности, которую современники считали "выдающейся", причисляя ее к "сливкам эпохи", к наиболее образованным и талантливым представителям ее.

Малик шах-хусайн происходил из древнего систанского рода, члены которого считали себя наследниками доисламских шахов ирана - сасанидов. Воин, политик и талантливый администратор, он успешно совмещал дела государственные с занятиями литературой. Ему принадлежат несколько произведений различных жанров: поэма "любовь и верность" (не сохранилась), поэма "подарок двух священных городов", написанная после паломничества к мусульманским святыням в хиджазе (сохранилась в нескольких фрагментах), поэма "хусрау и ширин" (не сохранилась), наконец - полностью сохранившееся тазкире (комментированная поэтическая антология, разновидность научного исследования на исламском востоке) под названием "лучшее разъяснение" и наиболее значительное его сочинение - прозаическая история систана "хроника воскрешения царей". Как свидетельствует сам автор, он создавал эту хронику в продолжение "хроники систана", написанной его дедом амиром мухаммадом и охватывающей события вплоть до 1480 г. (Утрачена еще при жизни шах-хусайна).

В соответствии с каноном "хроника" имеет трехчастное деление, включающее введение (мукаддима), три основных раздела (фасл) и заключение (хатима). В данной публикации представлены переводы третьей части основного раздела (составляющего 4/5 всей "хроники") и заключения. Два первых раздела в основном повторяют сведения, известные из анонимной "хроники систана", также переведенной л.П. Смирновой и изданной в 1974 г. Третья же часть и заключение излагают обстановку в систане и сопредельных областях за двести лет вплоть до 1622 г. Заключительные части "хроники" посвящены событиям, участником которых был сам автор, сопровождавший аббаса i в нескольких военных кампаниях (в частности, в грузию и афганистан).

Понимая важность этих исторических сюжетов, отметим все же, что главным украшением "хроники воскрешения царей" является ее заключение. Вообще чтение исторической части "хроники", переполненной сложными для европейского уха именами, а также подробностями из семейной жизни шах-хусайна, - занятие, признаться, довольно утомительное. Тем более неожиданными после военно-семейной эпопеи выглядят самые первые пассажи хатимы. Из безличного омута хронологии воскресает голос - автор со всеми его маленькими радостями и большими разочарованиями.

Эффект от чтения - шоковый. Подробности любовных увлечений, в том числе гомосексуальных, перемежаются философическими отступлениями, перечислениями "травм" и зарисовками "терзаний". Хатима - это исповедь, и не зря шах-хусайн поминает здесь особый литературный жанр "истории страданий" - "масибат-наме". Возможно, что заключение "хроники" фактически и есть "масибат-наме", исполненная не отдельно, а включенная в рамку исторического трактата. Ход для традиционной персидской историографии совершенно эксцентричный, под стать, впрочем, эксцентричности самого шах-хусайна.

Интересен сам принцип построения хатимы, изложение в которой построено на описании пятнадцати путешествий, совершенных автором большей частью вынужденно, из-за сложной обстановки в систане. Путешествия служат сюжетным обрамлением внутренней драмы автора, проистекавшей из так и неразрешенного им противоречия между "миром сердца" и "солончаками мира внешнего". Это проявлялось во все большем отчуждении и взаимонепонимании между ним и окружающим его "миром истории", сотканном из политики и лицемерия. В жертву этому миру приносилась "драгоценность человеческого", кульминацией чего стала размолвка между шах-хусайном и его двоюродным братом великим маликом систана джалал ад-дином. Для великого малика этот разрыв был ставкой в политической игре, для шах-хусайна, не стремившегося, как видно, ни к чинам, ни к богатству, - душевной травмой, разрешить которую ему так и не удалось ни в общении со странствующими учеными, поэтами, книжниками или столь любимыми им дервишами, ни даже в любви, от которой "осталось одно воспоминание". "Вся тяжесть, - заключает шах-хусайн, - в отсутствии ближних".

Разрешение мучительных дилемм, сопровождавших шах-хусайна всю его жизнь, никогда не окончательно, но всегда подвижно. "Ты словно вода: если останешься на одном месте - утратишь свежесть и прозрачность. - Замечает он. - Путешествие - это высокое предписание пророков и святых. День изо дня, остановка за остановкой, скапливается опыт, удается беседа с образованными людьми. На месте это невозможно. Путешествие формирует человека, является искусным устадом (учителем)". Очевиден аналог - суфийское "путешествие души" с его стоянками и переходами. Но что означает "история" для путешествующего? дом разорен, а хронос, с его воскрешением систанских царей, - лишь череда придуманных знаков, что проносятся мимо. Не более важных, чем упомянутый шах-хусайном эпизод, когда он, к возмущению окружающих, отдал свою порцию воды больной собаке, привязавшейся к войску во время изнурительного военного похода.