Что спрятано на дне чернильницы-непроливашки? давно забытой, с которой тюменский мальчик слава крапивин когда-то ходил в школу n 25?

там спрятаны воспоминания, которые бывший мальчик, а нынешний известный детский писатель владислав крапивин извлек на свет божий и изложил на бумаге. О тюмени и о тюменцах сороковых годов - страницы этих воспоминаний, которые крапивин предложил "тюменскому курьеру". Дело в том, что редакция нашей газеты расположена на том самом месте, где стоял дом, в котором жил мальчик слава и стояла его чернильница.

В душе я коллекционер. А точнее говоря, барахольщик. Потому что коллекционеры собирают свои редкости по строгой системе, а я просто так, что придется. В моей комнате полным-полно мелких, бесполезных на первый взгляд вещиц. Они на полках, на стенах, на подоконнике, на рабочем столе. Здесь, на столе, бросается в глаза одна причудливая штука. Те, кто приходят ко мне впервые, как правило, замечают ее:

- ух ты, какая интересная вещь! старинная, да?

вещь и вправду старинная. Это маленький письменный прибор из бронзы или латуни. Любопытно, что за долгие годы он не покрылся чернотой или зеленью, сохранил лишенный окиси золотистый цвет. В основании прибора - пластинка размером с крупную плитку шоколада. У нее узорчатые лапки-подставки и обрамление из медных лепестков и завитых ракушек. Такой стиль называется "рококо". Он был моден в восемнадцатом веке. На площадке два круглых гнезда. В одном стоит фаянсовая, лиловая с белым, посудинка. Она расписана сентиментальными цветочками и закупорена плоской металлической крышкой. На ободке крышки до сих пор заметны следы позолоты, а сверху в ней множество мелких отверстий. Похоже на перечницу. Но, конечно, это не перечница, а песочница. В давние времена, когда не было промокашек, песком посыпали написанные гусиным пером чернильные строчки - для скорейшего высыхания. А перо макали в чернильницу, которая стояла в соседнем гнезде.

Увы, чернильницы нет, не сохранилась. Это и понятно! прибор столько лет провалялся в земле. В шестидесятых годах прошлого века под москвой, недалеко от поселка петрово-дальнее, сносили с лица земли очередную обветшавшую усадьбу. Разумеется, на развалинах копошились местные пацаны - любители тайн и кладов. Они-то и отыскали прибор. А потом его то ли выменяли, то ли выкупили у мальчишек мои друзья, которые жили в этом поселке. Тоже любители старины.

Я, когда был у друзей в гостях, как говорится, "положил глаз" на эту находку. И стал выпрашивать. Хозяева покряхтели, повздыхали и наконец решили:

- так и быть, забирай. Ты человек пишущий, тебе такая вещь нужнее.

Конечно, это была шутка. Кто в наше время пишет рассказы и повести, обмакивая перо в чернила! тем более что и чернильница-то неизвестно где... Таким образом, никакой практической пользы от прибора не было, он мог служить лишь украшением. Но украшение - тоже польза. А кроме того, эта старинная вещь иногда щекочет авторскую фантазию.

Я ведь пока не описал прибор полностью. На нем есть еще рамка, тоже в стиле рококо - из тонко отчеканенных завитков и ракушек. Она вертикально торчит над площадкой, и в ней висит колокольчик. Красивый такой, как бы склеенный из латунных лепестков и листьев. Внутри у него, если приглядишься, тоже можно различить следы позолоты.

Мне кажется, что они придают звону особую мелодичность. Голос колокольчика ничуть не потускнел за два (а то и за три!) века. Он чистый и ребячливый, как у мальчиков-колокольчиков из сказки "городок в табакерке".

Зачем этот звонок на письменном приборе? ясное дело, чтобы хозяин, не вставая из-за стола, мог вызвать кого-нибудь из домашней обслуги.

Я трогаю край колокольчика авторучкой: длинь... Конечно, ко мне на этот звон никто не придет. Только любопытные коты макс и тяпа просовывают в дверь усатые морды. Но я вновь толкаю колокольчик. Бужу воображение. Представляю, как было раньше. В те времена, когда прибор стоял в кабинете у хозяина усадьбы, на бюро из красного дерева (тоже в стиле рококо).

Мне почему-то кажется, что хозяином был пожилой обедневший граф. Однажды я даже придумал ему имя: андрей гаврилыч трубчинский.

Я вижу, как андрей гаврилыч в потертом плюшевом халате (шлафроке!) сидит у бюро и водит по бумаге растрепанным гусиным пером. За высокими, с полукруглым верхом, окнами снежное, искрящееся от солнышка утро. Потрескивает кафельная печь. Потрескивает от всякого движения и рассохшееся от старости бюро. Граф уже выпил кофию, но завтрак еще не приносили, есть время для письма... Андрей гаврилыч ставит наконец подпись и трясет над листом песочницей. Погодя, сдувает песок. Хлопает обгрызанным концом пера по колокольчику. Раз, другой... Наконец появляется из-за двери сутулый и морщинистый камердинер - в малиновой ливрее с пожухлым позументом, в сморщенных чулках и валяных туфлях вместо положенных башмаков с пряжками.

- Слушаю, батюшка андрей гаврилыч...

- Плохо ты слушаешь, федотыч. Я тут звоню, как петровский монастырь к заутрене, а тебя все нет...

- Виноват, батюшка. Прилег на лавке, ночь-то всю как есть глаз не сомкнул, поясница ноет, окаянная... Чего прикажете? завтракать в зале будете или сюда чтобы принесли?..

- Вели ермолаю оседлать персея, да пускай едет не мешкая в столицу, отвезет письмо княгине софье павловне. И на словах пусть добавит, что барин будет у нее непременно, как только вылечит простуду.

- Батюшка андрей гаврилыч! да неужто захворали? я велю авдотье, чтобы малину...

- Для нее захворал, для княгини. Опять прислала билет: извольте, граф, быть на балу. Чего я там не видел? менуэты с девицами танцевать годы мои давно не те. Одно только дело: за карточным столом дурака валять. Интересу на грош, а убытку... В прошлый раз семь рублев просадил...

- Семь рублев! батюшка, разор-то какой! барыня катерина дмитриевна, царство ей небесное, век бы вам не простила!

- то-то и оно... Да ежели бы еще порядочному человеку проиграл, а то ведь ротмистру бугаевскому из жандармского корпуса. Срам... Ну, ступай, найди ермолая.

- Найти-то не хитро, а только.... Может, лучше велеть степке, чтобы запряг возок да и свез бы письмо? верхом-то он никак...

- Отчего же степке? он дурак, да и в москве почти не бывал, улицу, какую следует, не сыщет...

- Оно так. И боязлив к тому же, в лесу ему за всяким деревом волки чудятся... Тогда, может, я сам свезу? не столь уж далекий путь...

- Еще не легче! ты, федотыч, глянь на себя, из тебя песок, как из этой склянки... - Андрей гаврилыч встряхивает в пальцах песочницу. - И сам же говорил, что поясница... Да отчего нельзя ермолаю-то?

- куда же ему, ежели он лежит в людской на лавке колодою, слов не вяжет, мычит только. Девки его рассолом отпаивают, да пока без проку. Вечор бражки нахлебался, раздобыл у баб...

- Новое дело! с чего это он? вот как дать бы ему хорошего деру на конюшне...

- Деру - это завсегда полезное дело, батюшка, да только не в нынешнем разе. Известно ведь, что от любви нету никакого средства...

- Еще не легче! это от какой такой любви?

- да известное дело. Сохнет он по марфушке, что в помощницах у авдотьи, места не находит.

Андрей гаврилыч с досадою ставит песочницу мимо гнезда на приборе.

- Сохнет он! это что же за бестолковость такая!.. Разве нельзя сделать все, как у людей? пришел бы, пал бы в ноги, как полагается: дозволь, барин, взять за себя марфушку. Или я не человек, не понимаю никакого сердечного страдания?

- батюшка андрей гаврилыч! да все знают, что добрее нашего графа нету во всей округе! и кабы только в вас дело...

- Вот те новость! а в ком еще?

- да в ней, в окаянной! в марфушке! не пойду, говорит, за рябого! а будут неволить, говорит, враз камень на шею и в омут! и ведь сделает, греха не побоится! потому как не может забыть митьку кудрявого, казачка вашего, коего послали в москву к живописцу кондратьеву для обучения...

- Погоди, федотыч... - Андрей гаврилыч прикладывает ладони к вискам. - У меня в голове от твоих рассказов так, будто сам бражки хлебнул... А митька-то что?

- да кто же его знает. Столичная жизнь - дело непонятное...

- Ну вас всех. Пускай сами разбираются... И письмо тоже - ну его, коли уж послать некого. Княгиня небось и не заметит, что меня там нету... А ты, федотыч, вот что. С завтраком вели погодить, а принеси-ка мне наливочку, ту, что из смородины. Только так, чтобы авдотья не видела. До того вредная баба, опять причитать начнет про мои хвори, будто я не секунд-майор в отставке, а дитя без понятия...

- Андрей гаврилыч, я сей минут!

- то-то, что сей минут. Да гляди, чтобы сам ни-ни...

- Батюшка, да как можно!

- знаю я твое "как можно"... Ну ладно, стаканчик, не больше.

- Благодарствую, батюшка андрей гаврилыч...

Федотыч пятится и пропадает надолго. Видать, непростое это дело - раздобыть графинчик из шкафа, что под постоянным приглядом бдительной авдотьи...

Граф откидывается в кресле с зеленой стеганой обивкой. Хорошее утро за окнами, потрескиванье дров в печи, уют привычной комнаты и предвкушение наливки приносят в душу спокойствие. В самом деле, чего извиняться перед княгиней? проживет старуха и без его письма. И ермолай протрезвеет и, глядишь, как-нибудь смягчит сердечные страданья. Не драть же, в самом деле, мужика, ежели ему и без того худо... А бестолковая марфушка, глядишь, поумнеет и сама выберет суженого.

Неволить граф никого не хочет. Хотя бы из уважения к костиньке, который не раз убеждал отца, что люди всякого звания одинаково имеют право на божью и человеческую милость...

Давняя, привычная уже тревога за костиньку - это, пожалуй, единственное, что мешает сейчас окончательному благодушию. Граф поднимает глаза на маленький акварельный портрет. Ну митька, ну чертенок, до чего же наловчился орудовать красками да кисточками. Ведь ни у кого не учился, сам по себе. И совсем был малец, когда писал этот портрет, одних годов с костинькой.

На акварели кареглазый круглолицый мальчонка с локонами и с тонкой шеей, торчащей из высокого форменного воротника. Губы пухлые, а брови он строго свел, как и положено будущему флотоводцу. И похож, похож... Маменька его екатерина дмитриевна, когда была еще жива, не раз пускала слезу у портрета. Да и у самого графа порой щиплет в глазах...

Господь уберег костиньку, год назад начальство отправило гардемарина трубчинского в кругосветное плавание на шлюпе "афродита". А не случись такого, оказался бы, чего доброго, мальчик среди тех, кто вышел в недавнем декабре на сенатскую площадь. С его-то мечтаньями о всеобщей вольности!.. А где он теперь, в каких морях, у каких островов? последнее письмо было пять месяцев назад, из южной заморской страны бразилии, из города рио-де-жанейро. С той поры сколько всего могло случиться...

"Господи, спаси и сохрани моего мальчика..." - Граф мелко крестится и с полминуты сидит, склеив мокрые ресницы.

Тревожно, да. Но ведь, с другой стороны, отрадно, что костинька повидает белый свет. Глядишь, и ума-разума наберется, отбросит пустые мысли, кои толкают юных офицеров на безрассудства. Бог им судья, но мыслимое ли дело кидаться очертя голову в мятежи против государя императора! беззаконием добьешься ли общего благоденствия...

А митька и вправду молодец. Не сбился бы только с пути в матушке-столице. Может, и будет прок из бывшего расторопного казачка. Известны уже случаи, как из крепостных душ получались знатные мастера. Ежели будет так, то можно и вольную, чего запирать в неволе божий дар. Скажу: "пиши маслом с меня большой портрет на память сыну и внукам, кои будут непременно, да и ступай с богом. И марфушку можешь забирать, если есть на то ее желание..." Хотя этак можно всей дворни лишиться! ну да ладно, время покажет...

Хлопая туфлями о разболтанный паркет, появляется федотыч. На подносе - графинчик, полный темно-красной жидкостью до половины, и две граненые рюмки. Одна - со следами наливки.

- Я вижу, приложился уже...

- Да ведь сами позволили, батюшка...

- Ладно-ладно... Авдотья не видела?

- упаси господь...

- Давай сюда... Ну не гляди, не гляди так, налей и себе половинку.

- Благодарствую, батюшка андрей гаврилыч. С каждого глотка пояснице все легше...

От наливки теплеет в желудке, а потом и в груди.

- Федотыч, графинчик и рюмку оставь у меня, спрячу. Остальное унеси, потом придешь подкинешь дровишек...

- Слушаю, батюшка андрей гаврилыч, дай бог вам здоровья...

Федотыч уходит шаркая подошвами, а возвращается очень быстро и чуть ли не вприпрыжку.

- Андрей гаврилыч, там верховой из москвы. Говорит, от господина надворного советника колоскова петра петровича!

- кто таков? не помню... Вели войти!

человек появляется в дверях. Видно, что из дворни богатого хозяина. Одет добротно, в ладно скроенный полушубок и теплые мягкие сапоги. Волчью шапку держит в руках, но не мнет. Кланяется с достоинством.

- От его высокоблагородия петра петровича колоскова спешное письмо вашему сиятельству.

"Что такое? не было забот...".

- ДАвай сюда, братец...

Конверт большой. Плотный, не разорвешь сразу. В нем еще конверт, поменьше, и отдельный лист бумаги.

"Его сиятельству графу трубчинскому. Милостивый государь андрей гаврилович! будучи вновь назначенным в москву полномочным представителем российско-американской компании, я постоянно получаю из петербурга служебные бумаги и прочую почту. В последней почте я нашел письмо, переправленное с камчатки чрез охотск и адресованное вашему сиятельству. Имея сведения, что ваш сын константин находится в плавании на шлюпе "афродите", пришедшем осенью прошлого года в петропавловский порт на камчатке, я предположил, что письмо это отправлено им. Понимая отцовское желание получить от сына скорейшие известия, почел я своим долгом незамедлительно отправить сей конверт вашему сиятельству. Выражаю надежду, что предназначенные вам сообщения благополучны, и остаюсь вашего сиятельства покорнейшим слугою -

российско-американской компании московский полномочный представитель надворный советник колосков".

Это ясно. Теперь другой конверт, скорее! эк ведь пальцы трясутся, будто у старца... Сложенные вчетверо листки, знакомый, такой родной почерк с озорными завитушками и длинными хвостами у ятей и твердых знаков...

"Милый батюшка! третьего дня наш корабль "афродита" прибыл в петропавловскую гавань, и тут же на борт нам доставлена была долгожданная почта. Среди счастливцев был и я, получивший ваши письма. Благодарю создателя за то, что в момент писания были вы в добром здравии, и спешу с ответным письмом, поскольку уже через четыре дня мы, выгрузив товары компании, должны уйти до холодов в южные широты великого океана для описания нескольких вновь открытых островов. Прежде всего хочу просить, батюшка, чтобы вы за меня не тревожились. Здоровье мое отменное, плаванием я чрезвычайно доволен, товарищи самые добрые, а командир наш капитан-лейтенант федор федорович безбородько о всех офицерах и служителях имеет отеческое попечение...".

НУ и слава богу... Слава богу!.. Письмо длинное, и не единожды будет подробно перечитываться долгими зимними вечерами. А на первый раз надобно пробежать его быстрым глазом, чтобы покрепче убедиться: все у костиньки благополучно...

Посланец кашлянул у дверей.

- Осмелюсь спросить у вашего сиятельства, будет ли ответ для его высокоблагородия? петр петрович приказывали мне возвратиться без промедления.

- Будет, будет непременно! тебя как звать, голубчик?

- филиппом кличут, ваше сиятельство.

- Федотыч, отведи филиппа на кухню, пусть авдотья накормит горячим. И чтобы чарочку... Передохни, голубчик, пока я пишу петру петровичу. И вот еще... Возьми-ка это, братец... - Андрей гаврилыч дергает на себя скрипучий неподатливый ящик (колокольчик отзывается звоном), достает серебряный рубль с разлапистым орлом, чеканки памятного двенадцатого года, когда граф трубчинский с верным ординарцем федотычем ушел в ополчение.

Филипп берет монету с достоинством.

- Покорнейше благодарим, ваше сиятельство.

...ЧЕрез час, когда послание тайному советнику колоскову с душевной благодарностью за добрую весть написано, филипп ускакал, а письмо костиньки прочитано еще дважды, граф андрей гаврилыч с мягкой отрадою в душе (и с теплотой от еще одного стаканчика наливки) полулежит в кресле. Кроме отрады, есть в душе и не растаявшее до конца беспокойство. Ведь письмо-то написано в октябре, а нынче на дворе уже февраль. За четыре с лишним месяца могло случиться всякое. Однако для большой тревоги нет сейчас места. Следует быть благодарным судьбе за осеннее письмо. Господь милостив, и надо надеяться, что и дальше он будет хранить мальчика от всяких бед...

Федотыч уже дважды заходил в кабинет - будто бы приглядеть за печкой. И наконец он не выдерживает:

- а что, батюшка, никак весточка от константина андреича?

- от него, от него! - радостное возбуждение опять встряхивает андрея гаврилыча, прогоняет сонливость. - Пишет, что все у него хорошо, высочайшим повелением он и два других гардемарина произведены в мичманы, был получен указ в петропавловске... И тебе кланяется, федотыч.

- Значит, помнит старика...

- Как не помнить, ежели ты его еще во младенчестве на плечах таскал!.. Федотыч, вот что! негоже сидеть просто так, когда сын получил офицерское звание! иди к авдотье и скажи, чтобы достала бутылку шампанского. И два хрустальных бокала! да пусть не вздумает крик подымать, а то я ей...

Скоро бокалы оказываются на письменной доске скрипучего бюро. Пробка пистолетной пулею летит в угол, пена шипит, тонкое стекло наполняется пузырчатым янтарем.

- Федотыч, бери бокал!

- батюшка, негоже мне господское-то вино пить, не по чину...

- Ладно тебе, "не по чину"! первый раз, что ли? забыл, как в четырнадцатом году, в париже?

- как забыть! да тогда ведь за государя...

- А теперь за костиньку! за мичмана константина андреича трубчинского!

федотыч берет хрусталь корявыми пальцами.

- Оно конечно. Дай ему господь всяких радостей...

Граф стоя смотрит на акварельный портрет, потом по-гусарски опрокидывает в себя вино. Разом, до дна. Со стуком ставит бокал, а левой рукой делает взмах, словно хочет показать: мы все такие же, как в молодости! взмах слишком широк. Рукав шлафрока летит над бюро и цепляет на приборе чернильницу. Чернильница катится на пол. Медная крышка отлетает к печке, а фаянс раскалывается, как ореховая скорлупа. Черная, окруженная частыми кляксами лужица блестит на паркетных плашках.

- Батюшка, вот беда-то!

- что за беда! если что-то бьется, это к счастью! - заявляет граф. И с размаха садится в кресло.

- Да ведь прибор-то еще вашего дядюшки аполлона евстафьевича, царство ему небесное...

- Дядюшке уже все равно. А для чернил ты сыщешь какую-нибудь склянку...

- Оно так, сыщу... Марфушку надо позвать, чтобы затерла, пока не высохло.

- Успеется. Ты пей давай. У нас еще вон сколько в бутылке...

...НАписал я эту историю и теперь думаю: зачем? по законам литературы, по строгим правилам сюжета и композиции она совершенно не нужна. Никакого отношения к дальнейшим событиям повести не имеет. Сперва я хотел только объяснить, почему на приборе нет чернильницы, а все это вылилось в долгий рассказ. Почему? может быть, потому, что рядом с прибором стоит бронзовая статуэтка мореплавателя крузенштерна, лежат раковины с южных островов, а над головой колышутся от сквозняка паруса корабельной модели?

или просто потому, что недавно я дал себе обещание писать, "как бог на душу положит"? то есть вольно и безоглядно, все, что придет в голову. Говорят, что в мемуарах это позволено, а данная повесть - явно мемуарная. Воспоминания о давнем... Однако андрей гаврилыч трубчинский к воспоминаниям отношения не имеет, я же его просто придумал... Может, вычеркнуть эти страницы?

но мне почему-то их жаль. Жаль расставаться с пожилым графом, со старым федотычем, с уютным кабинетом, где потрескивает кафельная печка и висит акварельный портрет морского кадета костиньки. Все, что сочинилось, я вижу, как наяву. И это помогает мне писать дальше. Уже про то, что было по правде.

Владислав крапивин.

Продолжение следует.