Дом чудес на исла-негра. Александр кармен.

В чили очень часто называют населенные пункты словом "исла" - "остров". Исла-негра (черный остров) - тоже не остров и тем более не черный, а скорее зеленый. Странное на первый взгляд имя дал ему пабло неруда. Раньше местечко называлось лас гавиотас (чайки), но с легкой руки поэта - неутомимого переименователя и фантазера - оно приобрело мировую известность именно как исла-негра.

Здесь на высоком берегу буйно разрослись эвкалипты, платаны, канадский клен, всевозможные пальмы, акации, ели, кустарники, кактусы, бугенвилли, масса цветов. Но скалы, окатываемые могучими океанскими волнами, и в самом деле черные. И теперь, когда смотришь из окон дома неруды, ничего, кроме океана, волн, неба над ними и этих черных, лоснящихся антрацитовым блеском скал, не видно. И создается впечатление, будто в самом деле находишься на острове или на корабле, плывущем навстречу вечности.

Сравнение дома неруды с кораблем не случайно. Поэт буквально был болен морем, оно наложило отпечаток на его характер вечно беспокойного, мятежного странника, на образ его мыслей, жизни и чувств. Почти все, что бы он ни создавал, строил или собирал, так или иначе несло отзвук этой стихии. И свой дом на исла-негра он тоже превратил в подобие сказочного корабля-ковчега, бороздящего моря и океаны с трюмами, полными сокровищ.

На его "главной палубе" - в салоне на первом этаже - посетитель попадает в окружение таинственных деревянных скульптур. Это ростры, некогда украшавшие носы или кормы парусников, китобойных и торговых кораблей. Собрать их здесь стоило большого труда. Но неруда, страстный коллекционер и собиратель всяческих раритетов, не признавал невозможного. И не было такой понравившейся ему вещи, которую бы он не выторговал у ее хозяина, не уговорил бы даже самого упрямого владельца уступить ему ее.

Он одухотворял эти фигуры. Да и как могло быть иначе: ведь перед их глазами прошло столько морей, гаваней и людей. Каждая фигура имела свою историю, свое имя: "морячка", "невеста", "сирена", "медуза".. Где он только их не добывал - на портовых свалках, кладбищах кораблей, в собраниях других коллекционеров, при демонтаже списанных "на берег" судов. Зная его слабость, друзья выискивали их для него по всему свету.

Фигуру легендарного пирата генри моргана, например, неруда приобрел в париже ценой долгих торгов и уговоров. Хозяин никак не соглашался, говорил, что заготовил ее для "большого коллекционера из чили". Поэт тотчас сообразил, что речь идет именно о нем, но решил не признаваться и, включившись в игру, добиться своего. В результате пират нашел свое последнее пристанище на исла-негра. Скульптура "мария небесная" свою первую жизнь провела на носу баркаса, что ходил по французской сене. Зимой из ее глаз сочатся слезы. Скептики утверждали, что это "от избытка влажности". Но поэт не слушал их и каждый год спрашивал ее: "почему же ты плачешь, мария?" еще одна фигура, "симбелина", напоминала поэту чилийскую поэтессу габриэлу мистраль, а "великий вождь команчей", по его словам, был точь-в-точь из "моби дика".

Все фигуры удачно вписываются в интерьер салона. Они как бы участвуют в большом сборе. Посмотришь на них, и становится неловко, будто своим вторжением неуклюже прервал их сокровенный разговор об увиденном и пережитом, словно на какой-то миг они замерли в полных индивидуальной экспрессии позах, и стоит тебе выйти, как салон вновь наполнится шумом оживленной беседы. Сколько лет подряд рассказывали они свои истории хозяину этого дома, их "великому капитану", и он перекладывал их фантастические рассказы строками од и поэм. Все они здесь в своей стихии: за окном шумит океан, рядом, около большого камина, - огромный корабельный штурвал и снасти, здесь же модели парусников, судовые реликвии, ракушки.

Ракушки и книги - еще две страсти, которые неруда пронес через всю свою жизнь. Первая захватила его, когда, по его же словам, карлос де ла торре, известный кубинский ученый-малаколог (моллюсковед), подарил ему лучшие экземпляры своей коллекции. "С той поры, - вспоминал поэт, - я выслеживал, подстерегал раковины во всех семи морях моих долгих и порой нечаянных странствий по белу свету". Он признавался, что искать ракушки на дне морском самому - дело невероятно сложное: "куда легче разглядеть в путанице городских водорослей, среди поломанных ламп и старых туфель изысканный силуэт "олива текстиль" или замереть от неожиданности при виде кварцевого копья "росселава фукус", длинного, как поэма, сложенная морем". Самым щедрым "морем", в чьих "волнах" он отыскал самые интересные раковины, был.. Париж, где "весь перламутр океанских просторов перекочевал в магазинчики натуралистов, в пестрые лавки блошиного рынка".

С таким же вдохновением он собирал книги. Поначалу скромное жалование "внештатного консула" не позволяло ему ни собирать их, ни тем более дарить. Но со временем это препятствие было преодолено, и он смог позволить себе роскошь не только "набредать на удивительные сокровища", но и покупать их даже, как он утверждал, "по умопомрачительным ценам".

Коллекционеры, как правило, люди эгоистичные. Неруда был иным. "Странствовать и собирать, хранить и сохранять - этому нет конца, - писал неруда о своих увлечениях. - А какая радость дарить собранные тобой богатства, отдать родине дары нашего мира.." В год своего 50-летия он подарил национальному университету 6,5 тысяч собранных им ракушек и большую часть своей библиотеки.

Сейчас в исла-негра, в отдельном от основного дома помещении, по-прежнему называемом библиотекой, размещается другая коллекция ракушек, тех, что он собрал после 1954 года, - более тысячи штук. А книг теперь здесь почти не осталось. Их, около 10 тысяч томов, перевезли в сантьяго, в его столичный дом "часкону".

Только от одних названий голова идет кругом: вся планета, все имена - и какие! - собраны здесь. Вот первые издания второй части "дон кихота", сочинений шекспира и 20-томника французской энциклопедии, вот уникальные оригиналы гюго, лорки.. Россиянину приятно встретить на полках десятки томов наших писателей и поэтов, многие с автографами авторов.

Есть в библиотеке и раритеты иного рода. Например, книга неруды, появившаяся в чили под обложкой "терезы батисты" - сочинения его друга жоржи амаду: так в годы пиночетовской диктатуры произведения поэта нередко доставлялись на родину, где он был запрещен, но не забыт.

Вернувшись из "часконы" на исла-негра, мы обнаружим в бывшей библиотеке целую морскую вселенную. Снова вездесущие ракушки самых причудливых форм и расцветок, секстанты, астролябия, корабельные компасы и часы, подзорные трубы, штурвалы, даже иллюминатор, книги по мореплаванию, телескоп, россыпь амулетов и талисманов - их ему дарили моряки.

Особое, я бы сказал, сентиментальное место занимают здесь макеты парусников, в том числе помещенных внутрь бутылок. Кораблики-лилипуты, подобно деревянным рострам, по мнению неруды, несут в себе не только тайну своего происхождения, но и тайну попадания в эти бутылки и выхода из них. Их создал "на самой маленькой верфи в мире" бывший моряк, большой друг неруды, мастер по имени карлос холландер, в руках которого "даже легкий дым, стелющийся в порту, и тот превращается в шедевр". И все эти волшебные суда были точными копиями когдатошних больших парусников, носителей самых загадочных историй и приключений.

Рядом с морскими сокровищами - коллекция седел, сбруй и шпор. Дальше - допотопные граммофоны, до сих пор работающие на металлических дисках, барабаны наполеоновских войск, итальянские музыкальные шкатулки, зубы кашалота, страусиные яйца, африканские маски, выполненные мастерами прошлого века, и еще одна, корабельная фигура "гильермина", добытая в перу. "Гильермину" с ее обнаженным бюстом, украшенным двумя большими агатами, неруда не решился поместить в компании с другими: слишком легкомысленна. А здесь, в его самом интимном рабочем укрытии, она нашла достойное место.

Еще одна дверь, переход - и снова сюрприз: чучело коня в натуральную величину. Он привез его из города своей юности темуко. Конь украшал там вход в шорную мастерскую, и каждый день по пути в школу и обратно пабло обязательно поглаживал его. Много лет спустя уже всемирно известный неруда приехал в темуко, они встретились, и "друг детства" перекочевал на исла-негра, где специально для него была создана пристройка к библиотеке.

Этот конь - целое явление. Его образ преследовал неруду на протяжении многих лет и то и дело всплывал в его поэзии и прозе. Это знак его тяги к детству и страсти к игрушкам. "Я собрал в моем доме игрушки маленькие и большие, без которых не смог бы жить", - писал он о своем увлечении.

В таверне царство стекла. Тысячи бутылок самых разных размеров, цветов и форм. Оглянувшись по сторонам, чувствуешь, что здесь - весь неруда: собиратель и ностальгик, "капитан" и поэт, бродяга и историк, ребенок и философ. Щедрый, гостеприимный хозяин, он любил жить, окруженный друзьями. И чувствуется, что этот уголок был создан для них, вернее, для него самого, но непременно в окружении друзей. Он принимал их здесь, развлекал, угощал, удивлял неожиданными переодеваниями, веселил шутками, окружал игрушками и забавами, словом - погружал в свой фантастический мир. Весь дух и обстановка таверны должны были располагать к непринужденной, расслабленной беседе, шуткам или философским размышлениям о жизни, литературе, политике. И, в самом деле, лучшей обстановки для этого не найти.

Гости располагались здесь за тремя столиками, привинченными, на корабельный манер, к полу. Сам хозяин возникал в баре совершенно неожиданно из потайной двери и затем весь праздник - а такие встречи неизменно становились праздником для всех его гостей - господствовал за стойкой в фартуке бармена и в одном из коллекционных головных уборов - капитанском, пиратском, ковбойском или мексиканском, а то и в баскском берете. Все зависело от амплуа, избранного им на каждый случай.

Со стен и полок на гостей смотрели древняя, немыслимых размеров медная кофемолка, огромный ботинок и гигантский металлический ключ. Они прибыли сюда из того же темуко, где, подобно коню, когда-то украшали заведения тамошних торговцев и мастеровых. По этим вывескам, вспоминал неруда, неграмотные индейцы-арауканцы, приезжавшие в город, сразу понимали, где покупать гвозди, где сапоги, а трехметровые деревянные ложки означали торговлю рисом. Эти грандиозные эмблемы, писал поэт, казались ему "частью необыкновенного мира, чуждого и неведомого, явлением того же рода, что и ураганные ветры, сотрясающие убогие деревянные домишки, и вулканы, которые вдруг начинают петь огненные песни". Разве мог поэт, этот большой ребенок, отказать себе в больших игрушках, подобно кусочкам разноцветного стекла складывавшихся в калейдоскоп его воспоминаний о далеком детстве!

рядом с бутылками, бутылями и бутылочками - сотни рюмок и стаканов, и каждая или каждый несли в себе особый смысл, были связаны с каким-то событием, встречей или человеком. Как особо дорогой подарок хранил неруда небольшую оригинальную рюмочку, подаренную ему в москве семеном кирсановым. Последний раз хозяин воспользовался ею, узнав о смерти далекого друга.

Самым близким друзьям поэт позволял оставить на стенах таверны свои автографы, а на досках, протянувшихся под самым потолком по периметру стен, были вырезаны имена тех, кого он любил и кто покинул этот мир раньше него: альберте рохас хименес, мигель эрнандес, гарсия лорка, илья эренбург, семен кирсанов. "Дерево дружбы теряет листья, - писал о друзьях неруда, - падают самые зрелые плоды, зима и смерть обнажают ветви. И мы тоже когда-нибудь, это естественно..".

РАзгоряченные радостным застольем, гости перекочевывали из таверны во двор, где прямо над обрывом стояла, и стоит по сей день, ладья. Если взглянуть на нее со стороны дома, создается впечатление, будто и в самом деле плывет она по океану. Десятки таких снимков хранятся в архивах фонда неруды. На них - известные всему миру политики, дипломаты, ученые, писатели, поэты, артисты. Все как один, зараженные по-детски легким и счастливым нерудовским весельем, они смеются, дурачатся..

Вот уже более двух десятилетий пустует ладья. Не стало "великого капитана", который полвека назад спустил на воду этот диковинный корабль. Прошло шестнадцать с половиной черных лет самой страшной из всех латиноамериканских диктатур, убившей поэта, но не память о нем. Добрые руки самых близких его друзей - самоотверженных и неутомимых, порой рисковавших жизнью, - сохранили этот корабль, оснастили всем необходимым, и вновь взвился над его мачтой голубой флаг с изображением тунца, плывущего сквозь сетку меридианов: гербом пабло неруды. Сам капитан и его верная подруга матильде, как и было ими завещано, покоятся ныне под этой мачтой, возвышающейся над черными скалами и необъятностью океана. Корабль снова вышел в плавание. Семь футов ему под килем и попутного ветра. Впереди - вечность.