Пушкин никогда не бывал за границей.

Мечтой о "чужих краях" он жил от самой своей юности, от времен лицейских. Желание повидать дальние страны было у него вполне понятным, естественным. По-французски он говорил, наверное, не хуже, чем по-русски; выучил английский. Понимал по-немецки. Европейское просвещение стало тем воздухом, которым дышал поэт.

В "дни александровы" для молодого дворянина поездка на запад не составляла проблемы. Заграничный паспорт давали легко и всем. А пушкин к тому же числился после лицея чиновником коллегии иностранных дел. Казалось бы, мир открыт. Но вольнолюбивая поэзия положила непреодолимую преграду. Когда в 1820 году за дерзкие антиправительственные стихи пушкина выслали в кишинев, границы империи для него закрылись. Он думал - на время. Оказалось, навсегда.

В молдавии, а потом в одессе он строил фантастические планы бегства. То ли уйти за рубеж с кочующим табором цыган? то ли пробраться тайком на иностранный корабль? а там - что бог даст. В стихотворении "к морю" есть строки, потрясающие своей откровенностью: моей души предел желанный! как часто по брегам твоим бродил я тихий и туманный, заветным умыслом томим!

потом, когда легкая одесская ссылка сменится тяжелым, беспросветным изгнанием в михайловское, "заветный умысел" станет еще острее. Пушкин даже сговаривался с приятелем, алексеем вульфом: тот мог уехать за границу и "оформить" пушкина своим слугой. Конечно, под вымышленным простонародным именем.

Пушкина удержал не страх неудачи. Скорее он боялся успеха своих замыслов. Ведь тогда он распрощался бы с россией навеки. Правительство, если бы и впустило беглеца обратно, держало бы его в вечной ссылке. Или в соловецком монастыре. Так по действующему указу екатерины ii наказывали "буйных", непокорных молодых дворян. А за границей - кому нужен был пушкин со своими непонятными русскими стихами?

казалось, перемена судьбы наступила осенью 1826 года. Николай i, сменивший на престоле александра i, принял пушкина в московском кремле, побеседовал, простил. Но державный "присмотр" поэт почувствовал довольно скоро. За границу его опять не отпустили. Не то что в париж, а даже и в пекин, куда направлялась российская дипломатическая миссия. Не пустили и на кавказ, где начиналась очередная русско-турецкая война. Было от чего прийти в отчаяние.

В апреле 1828 года в петербурге пушкина посетил литератор андрей андреевич ивановский, он же чиновник iii отделения собственной его императорского величества канцелярии. Беседовал он с поэтом сочувственно, ласково и явно не от своего имени. Ах, не пускают за границу? но, во-первых, государь хочет сохранить ваш гений (так и сказал - гений) для отечества. А во-вторых, дело-то поправимое. Надо только вступить в службу - всего лучше в наше iii отделение, к александру христофоровичу бенкендорфу. "Положительный" пример как бы стоял у пушкина перед глазами. Вот я, ивановский, тоже писатель, а служу в известном учреждении. Мне-то все дороги не заказаны. Посланник бенкендорфа завершил беседу прямо, без дипломатических уверток:

- завтра, часов в семь утра, приезжайте к александру христофоровичу; он сам хочет говорить с вами. Может быть, вы с ним уладите ваше дело.

История старая, как мир. Хочешь себе благ - продавай душу. Дьявол ее охотно купит. Можно поехать и в париж, и в рим, и в пекин. Доктор фауст из старой немецкой легенды всюду побывал, даже на кавказе. Но тут дело смотрелось хуже, чем у фауста. Дьявол-то явился в лице спецслужбы. Такого торга человек порядочный допускать никак не должен. И потом: нельзя, невозможно одним и тем же пером писать доносы и - "евгения онегина" с "капитанской дочкой" и с "каменным гостем".

Ивановского пушкин благодарил. Даже преподнес ему свою поэму "цыганы". Но на следующее утро, в семь часов, поэт мирно почивал в постели. Бенкендорф так его и не дождался в своей канцелярии...

Через год в арзрумское путешествие на кавказ пушкин отправился самовольно, без спросу. Граница между россией и турцией проходила тогда по речке арпачай, которую поэт пересекал с понятным волнением: "арпачай! наша граница... Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою... Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в россии".

Бенкендорф потом самодовольно признавался, что у него было кому "приглядеть" за пушкиным на кавказе. А за "самоволку" поэт получил от царя жестокий выговор - через того же бенкендорфа.

Тут уж с мечтами о зарубежных путешествиях александр сергеевич распрощался окончательно. В пушкинских светском и дружеском кругах редкий человек не бывал в чужих краях. Между тем мы сегодня не знаем даже переписки пушкина с заграничными адресатами; то ли не сохранилась, то ли - скорее всего - ее и вовсе не было. Говоря языком нашего века, "железный занавес" вокруг поэта был весьма плотным.

Только вот в личной библиотеке пушкина иностранных книг было намного больше, чем отечественных. И не были ему закрыты салоны посольств в петербурге. Тем сердце и успокаивалось.

После гибели поэта его друг василий андреевич жуковский совершил акт гражданского мужества - написал бенкендорфу письмо, где высказал свое мнение: вы своими выговорами и надзором отравляли жизнь пушкина. "Ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть европу". ...ОТвета от бенкендорфа не последовало.

Виктор листов.