В середине 70-х годов прошлого столетия в экономической жизни россии произошло событие до того для всех неожиданное, до того невероятное и до того неприятное, что вызвало буквально шок и продолжительное оцепенение всех, кто хоть каким-то образом был причастен к финансовой сфере. Московский коммерческий ссудный банк, огромный непотопляемый российский финансовый корабль, выстроенный по новейшим чертежам и управляемый элитой московского бизнеса, столкнулся с неведомо как забредшим в наши воды айсбергом - доктором философии струсбергом, получил огромную брешь, из которой почти сразу вытекло в карманы философа 7 миллионов банковских рублей, и затонул, вызвав страшные волнения в обществе.

Из всех кредитных учреждений, не дожидаясь сроков, испуганная публика стала тащить деньги, кредит мгновенно уменьшился, прекратились платежи, и во всех делах произошла страшная путаница. С затаенным вниманием следила страна за ходом процесса по делу виновника гибели банка - струсберга: тургенев жалуется в письмах, что его издатель потерял из-за него большие деньги. Салтыков-щедрин в "детях москвы" рассуждает, остались ли у мошенников деньги. Знаменитые "отечественные записки" публикуют пространную статью, где ругают нашу обстановку, при которой без всякого труда можно делать миллионы из ничего. Достоевский поднимается на немыслимую высоту обобщений, задумываясь над тем, что сможет противопоставить наш народ, в который уже прорвались струсберги, наступающему на него "чудовищу материализма в виде золотого мешка"...

Я служил высшим идеям.

Судебный процесс по делу проходил в москве в октябре 1876 года, и выступления на нем струсберга были остроумны, толковы и наступательны. Сильно жестикулируя, твердым и громким голосом он давал ответы суду: "я не простой смертный, я служитель высших идей, чувствующий потребность совершить нечто великое, а мои действия здесь обсуждают лавочники, привыкшие иметь дело с салом и кожею. Можно ли меня судить по их масштабу?

мои действия обсуждают банкиры, но я не знаю людей более ограниченных, хотя они и считают себя необыкновенно умными, потому что обладают деньгами. И они не могут меня понять.

Меня порицают за то, что я брал деньги в банке, но разве не имел я на это права? кажется, банки для этого и существуют. Меня порицают за подношения чиновникам банка, но я передавал им деньги бескорыстно, полагая, что таковы местные обычаи. Не станете же вы полагать, что я был обязан исправлять нравственность?

да, бумаги, которые я представлял в обеспечение займов, были сомнительными, похожими на "старую бумагу, продающуюся на вес", но при моем содействии они могли бы получить полную ценность, так что не стоило меня отлучать от дел и арестовывать. Если бы меня не отлучили от дел и выдали бы еще 2 млн - ничего бы не случилось. Тогда я закончил бы свои предприятия, которые все были очень хороши и целесообразны. Несправедливо было мешать мне, потому что этим было уничтожено многое, в высшей степени ценное: я серьезно стремился к тому, чтобы создать такую практическую комбинацию, в которой счастливо и гармонично действовали бы вместе капитал, фабрикант и рабочий. Я служил великим идеям! я искал дела. И это позволяет мне считать себя человеком нравственно правым и законно действовавшим. Человеком, стремления которого не удались, но были достойны хорошего конца".

Когда пафос струсберга иссякал и его спрашивали о деталях, то он обижался: "моя память хранит только великие мысли, а вы спрашиваете меня о пустяках. Мелочные факты от меня ускользают. Я даже стараюсь их забыть!"

растерянные обыватели удивлялись: получалось, что не струсберг ввел банк в разорение, а сам он стал жертвой негодных московских банкиров и лавочников, не желающих построения великого общества гармонии капитала, фабриканта и рабочего. Но людям сведущим такое поведение струсберга не было удивительным: в руки правосудия попал не простой мошенник, а настоящая акула империализма, олигарх. И давно известно, что олигархи не себе служат, они служат великим идеям. Жаль только, что их достойные хорошего конца стремления почти никогда не удаются.

Кто вы, доктор струсберг?

беттель генри (борух гирш, бартель генрих) струсберг родился в восточной пруссии в 1823 году. Предки его были евреями, но воспитывались в христианских школах, и круг их знакомств, жизнь, привычки были "совсем иные, нежели у их единоверцев". Дед его был одним из самых уважаемых и самых богатых людей в восточной пруссии. Отец получил хорошее образование, но каким было воспитание боруха, представить трудно: есть сведения, что отец его запил, а мать и сестры пользовались незавидной репутацией.

Впрочем, многие уроки отца запомнились сыну. "Христианское общество нелогично унижает еврейскую расу, - твердил отец мальчику, - пусть бы оно обходилось с евреями непредубежденно, и тогда мало-помалу они сами бы перешли в христианство. Еще и торговля портит евреев. Она действует на них губительно, но это их единственная карьера. А ты, сынок, избегай этого, ты принадлежишь к высшему классу общества и должен создать нечто великое!" вот это "создать великое" крепко засело боруху в голову, стало смыслом всей его жизни.

К 15 годам у него умирает отец. Мать умерла еще ранее. Остались брат, сестры. Наследства почти никакого. Не до великого. Борух бросает учебу в кенигсберге и юнгой на коммерческом судне отправляется в англию. Некоторое время бродит он там среди лондонских бомжей и воров, пока наконец не отыскивает брата матери, торговца.

Здесь, у своего родственника, борух без труда мог бы составить себе прекрасную торговую карьеру, но никак не хотел оставаться в купеческом сословии, помня о своей принадлежности к "высшему обществу". Тогда начинает он заниматься самообразованием, писать статьи для газет и журналов, посещать английский парламент. Потом вдруг отправляется в америку - искать золото.

Корабль, на котором он плыл, терпит крушение. Бросившись в воду, плывет он к спущенной с борта тонущего корабля лодке, но неожиданно за его спину хватается один дряхлый американец, директор народных училищ свэн, и чуть не утягивает молодого струсберга с его мечтами о золоте на дно, но все же оба добираются до лодки. Благодарный за спасение свэн помогает струсбергу открыть в америке школу, отдает за него свою дочь. Но успокаивается ли струсберг? нет. Семейная жизнь не мешает ему через два года сделаться доктором философии.

Но и философию он забрасывает. Пытается торговать лесом, хлопком - все неудачно. Тогда возвращается он в европу, снова начинает заниматься журналистикой, основывает экономическую газету, приобретает беллетристическое издание. Хорошая жена, хороший доход, роскошный дом в лондоне - что еще нужно для счастливой жизни обычному человеку?

но не таков струсберг. Вновь оставляет он англию и пробует развить издательское дело в берлине. Но, к его удивлению, немецкие печатники оказываются менее аккуратными, чем английские. Сроки доставки журналов читателям начинают срываться, и струсберг, потеряв подписчиков, бросает журналы.

Железнодорожный король.

И тут наконец поджидает его настоящий успех: к нему обращаются английские промышленники за содействием в получении концессии на постройку одной из железных дорог, и струсберг, используя связи и негласные средства, эту концессию для них добывает, понимая одновременно, что вот оно "великое" - рядом. Все тут начинает ему удаваться. Он получает большие комиссионные за доставленные другим концессии, затем начинает сам строить дороги, и к концу шестидесятых годов за ним уже прочно закрепляется звание железнодорожного короля. Сеть построенных им дорог огромна, и его деловые интересы простираются далеко за пределы германии. На него работают огромный капитал в 600 млн талеров ( 660 млн руб.) И более 200 тыс. Рабочих. Его имя гремит по всей европе, и оно не менее любимо и популярно, чем имя самого бисмарка.

О его несметных богатствах ходят легенды. Когда в германии в 1869 году случилась нужда, он посылает бедствующим городам целые поезда с хлебом. Закупает для населения дрова и ежедневно выдает из своей кухни до 10 тыс. Бесплатных обедов. У него крупные имения по всей германии, у него фабрики и заводы. Его дворец в берлине зовут не иначе как "маленьким раем": царский вестибюль в два этажа с хрустальным куполом, мраморная золоченая лестница, старинные гобелены, скульптуры, зимний сад с беседками и водопадами, музыкальный зал, огромная библиотека, картинная галерея в 2000 экземпляров... Великолепие дворца королевское, но сам король считает, что и оно не достойно струсберга: "это скромное жилище гения-труженика".

Так продолжалось до начала семидесятых годов, когда разразилась франко-прусская война, сильно расстроившая состояние струсберга. Неожиданно споткнувшегося магната приятно подтолкнуть в спину, и кто только не пытался теперь этого сделать со струсбергом. Общественные симпатии вдруг повернулись к нему спиной, и в прессе появились обидные фельетоны. О его румынских дорогах сложили даже целую поэму в стихах.

Самый страшный удар по великой империи струсберга нанес депутат прусского парламента ласкер. "Посмотрите на его дороги, - возмущался он, - какое множество убытков произошло от них. Казна не получает от них никаких податей, бедные люди, накупившие акций, потеряли половину своих денег, тарифная плата на проезд несоизмеримо высока, и само путешествие по таким шарлатански построенным железным дорогам сопряжено с опасностью для жизни. Но самое главное, - продолжал он, - теперь все известные фирмы сделались маленькими струсбергами и даже превосходят его самого в разных махинациях".

Речь ласкера произвела потрясающий эффект. Прошлая слава оказалась увядаемой. Листья ее красивого венка стали дружно облетать с головы олигарха, и пришла пора его осени. Влиятельные связи оборвались, кредит упал до нуля, и казалось, что ничто уже не поможет ему подняться. Но в этот момент приходит ему простая до очевидности мысль, которая почему-то так долго не приходила ему ранее: "время "создавать великое" в россии". И в россии, в москве, судьба уже приготовляла ему примечательного помощника.

Ландау.

Коммерческое банковское дело в москве было тогда еще сравнительно ново, и в ссудном банке решили приискать себе хорошего специалиста за рубежом. Такой человек нашелся в варшаве. Им оказался густав ландау, владелец паровой мельницы.

Каковы были дела на его мельнице - неизвестно, известно только, что собственный его банкирский дом в 1857 году лопнул. Но так важен был его вид, так умны были его рассуждения, что члены совета банка осенью 1873 года принимают его на должность директора иностранного отделения, снабжают необходимыми для утверждения членом правления собственными ста акциями и назначают ему очень хороший оклад в 12 тыс. Руб. (Против 5 тыс. У прежнего директора). Тут же наделяется он широкими полномочиями, о которых специальным циркуляром извещаются деловые партнеры банка.

Надо сказать, что не все было при его поступлении так гладко. Бывший в то время председателем правления шумахер прямо называет одной из причин оставления им должности председателя поступление в банк ландау, лица ему неизвестного. Члену правления миллиоти ландау просто не понравился. И директор-распорядитель банка полянский поначалу тоже отнесся к нему с подозрением.

Полянский и миллиоти ничего не понимали в иностранных бумагах, и все же первоначальная вольность ландау в денежных делах банка удивительна. Он сам подписывал ордера, сам получал деньги в кассе, сам решал, что и у кого покупать, и тут же накупил столько сомнительных иностранных бумаг, что, когда об этом узнали члены совета, они ахнули и долго решали, что предпринять.

В это время в россию по поручению струсберга приезжает приятель ландау - манчик, представитель одной небольшой банковской конторы.

У струсберга в россии к тому времени, кроме огромных планов (строительство донецкой железной дороги, казарм, конно-железных дорог в обеих столицах, канализации в москве...), Уже были некоторые дела на одной из железных дорог. Манчик должен был получить деньги в правлении этой дороги и выяснить перспективы задуманных струсбергом дел.

Уже выбор манчика говорил о том, как плохи теперь дела струсберга. 30 тыс. Рублей - вот и вся сумма, в пределах которой оказывалось доверие фирме манчика. Манчик рассказывает ландау о том, какой важный клиент у него теперь, какие у этого клиента в россии большие планы и как неплохо было бы предоставить ему кредит. Ландау соглашается помочь струсбергу, думая добиться при этом и собственных целей: сбыть ему негодные ценные бумаги банка. Но прежде помогает самому манчику: "тут у нас доверия к тебе по документам всего на 30 тыс. Давай припишем ноль для солидности". Манчик "в благодарность" уступает банку "хорошие" ценные бумаги, которые потом оказываются такими же негодными, что и прежние.

Теперь положение ландау становится критическим. Иностранное отделение под угрозой закрытия. Заходит речь об увольнении его директора. За ним устанавливают контроль. С марта 1874 года он вынужден (хороши же были порядки прежде!) хранить все ценные бумаги и векселя в кассе, и подпись его недействительна без подписи полянского. Чтобы не показывать убыточность закупленных ландау ценных бумаг, руководство банка решает скрыть их, списав "со счета ценных бумаг на счета корреспондентов". В результате годовой отчет банка оказывается грубо подтасованным. Но чтобы избежать разоблачений, руководство банка еще задолго до этого разработало свой порядок проведения собраний акционеров.